На всём, чем мы любуемся в офортах Станислава Никиреева, - будь то малая былинка или уходящее за горизонт поле, деревянные домики или монументальные сооружения, будь то жук, бабочка, птица или горная гряда, - на всём виден отсвет неизречённой и бесконечной гармонии мироздания. Какое редкое утешение в нашей далеко не гармоничной жизни людей!

 

Владислав Зайцев 

 

В 1957 г. окончил Пензенское художественное училище им. К. А. Савицкого.

Учился у И. С. Горюшкина-Сорокопудова.

В 1963 г. окончил Московский государственный художественный институт им. В. И. Сурикова, мастерская

Е. А. Кибрика - станковая графика, мастерская М. Н. Алексича - офорт.

  • Народный художник Российской Федерации

  • Член Союза художников СССР (1970). 

  • Лауреат Государственной премии РСФСР имени И. Е. Репина (1978)

  • Член-корреспондент Академии художеств СССР (1983). 

  • Заслуженный художник России (1984)

  • Действительный член Российской Академии Художеств

  • Лауреат Серебряной и Золотой медалей Российской Академии Художеств

Работы находятся в собраниях Государственной Третьяковской галереи, Государственного Русского музея, Государственного музея им. А. С. Пушкина.

Тамбовский Я

  

Появился я на свет в скромном бревенчатом доме осенью 1932 года. Первое, что хорошо помню,– весенние цветущие сады нашего рабочего посёлка в тихом городе Мичуринске на Тамбовщине и сплошь на всю улицу – трава-мурава. Сады мичуринских пород входили в моду и росли всюду. Улица с муравой тогда ещё не знала автомобильных шин и была чиста и бархатиста, как большой ковёр, по краю котороготянулись домики, построенные самими жителями. Они были разными, как и их владельцы. Роскошных домов не было. Но непременные резные наличники и карнизы придавали им нарядность и уют. Тогда я ещё не знал, почему моя улица Рыкова стала называться улицей Кирова. Для чего доламывали церковь около рынка и за что пострадали другие церкви. О репрессиях говорили шёпотом, и мне запомнилось непонятное слово “ежовщина”. Все эти вихри трагедий меня не касались. Я весь принадлежал тишине и покою родительского дома. Но пребывание в безмятежном мире детства оказалось недолгим. В семь лет я узнал, что я бедный.

 

Это произошло под Новый год. Родители поставили дома ёлку. Игрушек на ней не было. Висели только несколько приготовленных мамой печений икрендельков. У соседей, живших посытнее нас, ёлка была вся в игрушках. То были слоники, рыбки, зайчики, грибы, белки, сделанные из картона и ярко выкрашенные в серебро и золото. Мне сильно захотелось, чтобы на нашей ёлке были такие же красивые игрушки. Я выпросил у соседей на время несколько игрушек с их ёлки. Вскоре некоторые из моих книг лишились своих обложек: их картон пошёл в дело. Я клал на него рыбку или слоника, обводил по краю карандашом и вырезал. Блестящих красок у меня не было, а была акварель на картонке в виде палитры с изображением трёх поросят. Самодельные игрушки мои оказались малозаметными, так как окрашены были в тусклые коричневые, охристые и синеватые цвета, зато они были мои собственные. Немного погодя попробовал той же акварелью срисовать “Грачей” Саврасова. В дело пошли чёрная, охра и красная. К моему удивлению, этот клочок бумаги до сих пор уцелел. Кажется, отец подсказал мне, что можно одолеть некоторые трудности в рисовании, используя оконное стекло и сетку из клеток. Позднее, с помощью этих приёмов, я нарисовал портрет Сталина, который нравился всем, кто у нас бывал, а мне казалось, что я уже художник.

 ​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

Однажды с этим портретом в руках я, ободрённый одним своим приятелем, переступил порог только что открывшейся художественной студии. Там я узнал, что нужно рисовать с натуры и как это делать.

 

Два года студийной учёбы сменились учёбой в знаменитом Пензенском художественном училище. Чуткие, благожелательные преподаватели стро- или свою систему обучения на великолепных традициях русского реализма, образцами которого можно было любоваться прямо около учебных классов в прекрасной картинной галерее. Мне довелось видеть и слышать живого, величаво-торжественного, непреступно гордого и талантливейшего, любимого ученика Репина – Ивана Силыча Горюшкина-Сорокопудова. Пожилой мастер из-за болезни в училище появлялся редко. Но его замечательные картины и превосходные рисунки углём были постоянно у меня перед глазами. Это были не просто мастерски исполненные вещи. В них проявились многие важные черты нашей жизни и культуры.

Учился я старательно, чтобы получить повышенную стипендию, которая была мне просто необходима, потому что у мамы не было возможности помогать мне. Страшный голод 1949 года, терзавший меня весь первый курс, наконец отступил. Но вскоре пришло новое испытание – служба в армии. И лишь в 1957 году, окончив училище с отличием, я поехал в Москву, чтобы попробовать поступить в художественный институт имени В. Сурикова.

К тому времени я уже мог сам судить о достоинствах моего дарования, лучшие которого проявились в рисунке. Отказавшись от чести стать живописцем, я подал заявление для сдачи экзаменов на графический факультет. И был зачислен студентом в мастерскую станковой графики, ко- торой руководил выдающийся мастер Е.А.Кибрик.

Его обаяние, мастерство педагога, смелость, особенно в работе, повлияли на меня с такой силой, что, казалось, настоящая художественная учёба только началась.

А обучал он трудному роду искусства реалистическому. Ему хотелось, чтобы все его ученики стали мастерами, которые будут тяготеть к большой и сложной, предельно сжатой композиции с ярким образом.

Даже получая за свои учебные работы в цвете хорошие и отличные оценки, я к концу учёбы понял, что моё дело иное - пейзаж.

 

Институт я окончил не столь блестяще, как на это надеялся главный мой учитель. С невесёлыми мыслями начинал я новую жизнь, где нужно было выстоять, укрепиться и найти свою дорогу. Краски были оставлены. Сильное увлечение живописным рисунком цветными карандашами с разу- хабистым штрихом и нарочитой яркостью условного цвета какое-то время ободряло, и казалось мне, что я оригинален и другого такого больше нет. За несколько лет я исполнил ряд автолитографий и офортов в технике “сухая игла”, которые экспонировались на многих выставках и доставляли мне необходимые материальные средства. Думал, что это будет надолго, если не навсегда.

 

Законы искусства не изложить на бумаге. Не предугадать теоритически дальнейшее развитие творчества, ибо в нём отражается мир жизни художника, осознанный им самим. Чем пытливее мастер, чем ближе к жизни, к природе, чем глубже его любовь к соотечественникам, их культуре, традициям, тем менее предсказуемы результаты его творчества, тем наверняка это будет яркое художество.

 

Какие-то неведомые побуждения заставили меня вновь обратиться к офорту, к офорту классическому, самому трудному - к травлёному штриху. На сей раз это был маленький пейзаж “Серебристый иней”. Чуть позже этот сюжет был переработан в больший по размеру “Зимний пейзаж”. Сейчас я смотрю на них спокойно и не понимаю, отчего их появление вызвало когда-то столько шума. Одно надо признать: это было начало большой и трудной, утомительной для зрения и для всего тела работы, в результате которой появилось несколько вещей, составивших целую серию офортов. Открылось новое поле деятельности, где все мои силы отданы одной манере эстампа - штриховому офорту.

 

Эта работа длится уже более трёх десятков лет, и конца ей я не вижу. Моё творческое развитие, в ходе которого я использовал многочисленные приёмы и средства, привело меня ктому стилю выражения, в котором при внешней простоте скрыты многие премудрости и ухищрения.

Я не придумал какого-либо небывалого метода работы, и тот, которому я следую, называется, как и прежде, реализмом. Внешние мои графические приёмы также традиционны, особенно в композиции сюжета.

Но в разработке поверхности изображаемых предметов, среды, деталей я постепенно пришёл к тому, что теперь вправе считать это своим собственным.

 

Способность к открытиям - одно из непременных свойств настоящего художника. Но открытие только тогда имеет художественную ценность, когда оно возникает из миропонимания творца, а не по прихоти моды. Достигнуть этого необычайно трудно. На каждом шагу художника соблазняют громкие имена мастеров прошлого и настоящего, произведения которых кажутся ему подходящими образцами для подражания и стилизаций; огромные деньги, обращающиеся на художественном рынке; броская, призывная реклама; успехи собратьев.

Многие, по какому-то недоразумению, полагают, что реализм - дело простое. Но настоящим реалистическим произведением может считаться лишь то, которое впитало дух времени, страдания и радость жизни. Язык его пластики, не отрываясь от корней традиции, звучит новыми интонациями, понятными и слышимыми не только специалистами, но и широкой публикой.

Гравёрная игла может стать инструментом ясного и возвышенного художественного языка,такого, который знали на Руси прежде и которого требует время нынешнее. Именно так мне хотелось бы поделиться с современниками своим восприятием увиденного и понятого - а в чём-то и не понятого - мира. Хотелось бы внушить им побольше сочувствия к страданиям природы от вандализма и необузданного хищничества, присущих современной цивилизации.

Процарапывая офортной иглой тонкий слой лака на медной пластине, я могу изобразить мельчайшие детали видимого мира природы. Только равнодушному взгляду он представляется простым и плоским. И не от такого ли равнодушия - зловонные свалки в берёзовых рощах и чёрные кострища с битым стекломпосреди бархатистых лесных лужаек? Невдомёк тем, кто творит подобные мерзости, что всё это загублено и отнято у живых трав и цветов, у бабочек и жуков, муравьёв и стрекоз. Не от такого ли упрощённого мировосприятия начинается и мутный поток модернизма?

 

Нередко беглого, поверхностного взгляда бывает художнику достаточно, чтобы удовлетворить его запросы. Среди современных молодых мастеров принято считать, что коль скоро впечатление обозначено и угадывается, то цель уже достигнута, а на всё прочее не стоит и время тратить. Знаменитый “Чёрный квадрат” К.Малевича - это ведь тоже результат каких-то впечатлений и размышлений. Дорожные знаки, помещённые в роскошные рамы, тоже производят впечатление. Но зачем выдавать всё это за произведения искусства, так злоупотребляя этим почтенным словом?

Я всегда смотрю на мир широко открытыми глазами, чтобы ухватить целое. Но часто я останавливаюсь и прищуриваюсь, чтобы рассмотреть жизнь природы в её деталях, в мелких предметах и существах. На мой взгляд, они - главные действующие лица величественной драмы жизни. Они создают мир, полный покоя, тишины и света, который напоминает мне моё благословенное детство. Они побуждают меня ещё преданнее любить нашу природу, спешить к рабочему столу, где меня ждут офортная доска и игла и делать то, к чему влечёт меня моё призвание.

Малый размер пластин, над которыми я работаю, создают мне значительные трудности, поскольку хочется вместить в изображение множество полюбившихся мне предметов и деталей. В последнее время я делаю офорты большого формата, и потому времени для их исполнения требуется всё больше. Так, два офорта, “Фросин двор” и “Последние заморозки”, стоили мне трёх лет работы. Вспоминаю студенческие годы, когда я мог исполнить офорт за два-три дня, а точнее - вечера. Что же происходит? Может быть, у меня слабеют силы и зрение? Вероятно, да, но главное - в другом: уменьшается моя терпимость к чересчур быстро скроенной и абы как сшитой продукции. Впрочем, избавление от неуместной грубости в штрихах и тональной путаницы оказалось для меня делом долгим и трудным.

 

Хочется сказать несколько слов об офорте “Последние заморозки”, который я считаю одной из своих удач.

В названиях моих вещей часто встречается это печальное прилагательное “последний”. Дело в том, что я всегда любил воспроизводить промежуточные, переходные явления, в которых одно состояние постепенно угасает, сходит на нет, уступая место нарождающемуся новому. Иногда положение меняется так быстро, что художнику приходится и напряжённо вглядываться, и быстро работать. Именно в таких условиях два долгих утра я делал карандашные наброски с одного небольшого болотца вблизи моего дома в Подольске. Фотоаппарат в моём деле не помощник.

Дивная, уходящая красота открылась там передо мной. Тонкий лёд местами протаял под весенним солнцем, и возникли причудливые узоры из сочетания тёмных пятен талой воды и сверкающих кристаллов льда. В более широких проталинах отражались ветви ивняка. Самым завораживающим было зрелище прошлогодних сухих листьев, перезимовавших во льду. Некоторые из них красовались, тихо плавая по поверхности воды, но другие, всё ещё вмёрзшие в лёд и едва различимые, удивляли своим волшебным изяществом. Угасающая на глазах красота последних остатков снега дополняла эту незабываемую картину.

Через один, два дня это болотце должно было превратиться в ровную поверхность мутной талой воды. С невероятной усидчивостью старался я перенести потом на медную пластину эту серебряную симфонию льда, воды, снега, мёртвых листьев и трав. Работы до поздней ночи мне хватало лишь на то, чтобы управиться с какими-нибудь несколькими квадратными сантиметрами поверхности изображения.

Этот офорт был закончен в 1990 году, но до сих пор я считаю его одной из моих лучших вещей. На первый взгляд он может показаться вяловатым с его сдержанной игрой чёрного, серого и белого. Но надо почувствовать обаяние этой серебристой гаммы тонов, испытать щемящую тоску по ушедшей жизни минувшего лета, осени и зимы и предчувствие близкого пробуждения родной земли. 

 

Станислав Никиреев,

   Весна 2007